Haris Poteris ir Išminties akmuo
Гарри Поттер и философский камень
KETVIRTAS SKYRIUS Raktininkas
Глава 4. Хранитель ключей
DUNKST. Vėl beldimas.
БУМ! — снова раздался грохот.
Krūptelėjęs pabudo Dudlis.
Дадли вздрогнул и проснулся.
— Kur ta patranka? — kvailai paklausė.
— Где пушка? — с глупым видом спросил он.
Jiems už nugarų kažkas driokstelėjo ir į kambarį įlėkė dėdė Vernonas. Jo rankose buvo šautuvas — dabar jie suprato, ką jis turėjo ilgame ploname pake, kurį vežėsi.
Позади них громко хлопнула дверь, отделявшая одну комнату от другой, и появился тяжело дышавший дядя Вернон. В руках у него было ружье — так что теперь стало ясно, что лежало в том длинном пакете, о содержимом которого он никому не рассказал.
— Kas ten? — suriko. — Perspėju — aš ginkluotas!
— Кто там? — крикнул дядя Вернон. — Предупреждаю, я вооружен!
Tyla. Tada...
За дверью все стихло. И вдруг…
TRINKT!
ТРАХ!
Į duris spirta su tokia jėga, kad jos nusprūdo nuo vyrių ir padrioksėjo ant grindų.
В дверь ударили с такой силой, что она слетела с петель и с оглушительным треском приземлилась посреди комнаты.
Tarpdury išdygo milžinas. Jo veidą visiškai slėpė ilgi plaukų karčiai ir susivėlusi barzda, bet iš po visų tų gaurų akys blykčiojo lyg juodi vabaliukai.
В дверном проеме стоял великан. Его лицо скрывалось за длинными спутанными прядями волос и огромной клочковатой бородой, но зато были видны его глаза, маленькие и блестящие, как черные жуки.
Milžinas įsispraudė į trobelę susilenkęs, bet galva vis tiek brūkštelėjo lubas. Jis pakėlė duris ir lengvai vėl įstatė. Audros staugimas pritilo. Milžinas atsigręžė.
Великан протиснулся в хижину и пригнулся, но голова его все равно касалась потолка — уж слишком он был велик. Он наклонился, поднял дверь и легко поставил ее на место. Грохот урагана, доносившийся снаружи, сразу стал потише. Великан повернулся и внимательно оглядел всех, кто был в хижине.
— Ar nepavaišintumėt puodeliu arbatos? Kelionė buvo nelengva...
— Ну чего, может, чайку сделаете, а? Непросто до вас добраться, да… устал я…
Jis žengė prie sofos, ant kurios, pastėręs iš baimės, kiurksojo Dudlis.
Великан шагнул к софе, на которой сидел застывший от страха Дадли.
— Pasitrauk, pilvūze, — tarė nepažįstamasis.
— Ну-ка подвинься, пузырь, — приказал незнакомец.
Dudlis kvyktelėjęs užlindo už mamos, o ši persigandusi — už dėdės Vernono.
Дадли взвизгнул и, соскочив с софы, рванулся к вышедшей из второй комнаты матери и спрятался за нее. Тетя Петунья в свою очередь шагнула за спину дяди Вернона и пугливо пригнулась, словно надеялась, что за мужем ее не будет видно.
— Štai ir Haris! — nudžiugo milžinas.
— А вот и наш Гарри! — удовлетворенно произнес великан.
Haris pažvelgė į piktą apžėlusį veidą ir pamatė, kad tos vabališkos akutės šypsosi.
Гарри всмотрелся в свирепое, страшное лицо, скрытое волосами, и увидел, что глаза-жуки сузились в улыбке.
— Kai pirmą kartą tave išvydau, buvai kūdikis, — prabilo milžinas. — Labai panašus į tėtį, bet akys mamos.
— Когда я видел тебя в последний раз, ты совсем маленьким был, — сообщил великан. — А сейчас вон как вырос — и вылитый отец, ну один в один просто. А глаза материны.
Dėdė Vernonas keistai sugergždė.
Дядя Вернон издал какой-то странный звук, похожий на скрип, и шагнул вперед.
— Pone, reikalauju tučtuojau išeiti! — pasakė. — Jūs įsilaužėlis!
— Я требую, чтобы вы немедленно покинули этот дом, сэр! — заявил он. — Вы взломали дверь и вторглись в чужие владения!
— Užsičiaupk, Dursli, tu mulki, — atšovė milžinas.
— Да заткнись ты, Дурсль!
Persilenkęs per sofą, ištraukė dėdei Vernonui iš rankų šautuvą, sulenkė tarsi guminį ir nusviedė kertėn.
Великан протянул руку и, выдернув ружье из рук дяди Вернона, с легкостью завязал его в узел, словно оно было резиновое, а потом швырнул его в угол.
Dėdė Vernonas vėl išleido keistą garsą — sakytum cyptelėjo užminta pelė.
Дядя Вернон пискнул, как мышь, которой наступили на хвост.
— Ką gi, Hari, — Dursliams atsuko nugarą milžinas, — sveikinu tave sulaukus gimtadienio. Va, kai ką tau atnešiau. Tiesa, ko gera, būsiu jį prisėdęs, bet vis tiek gardus.
— Да… Гарри, — произнес великан, поворачиваясь спиной к Дурслям. — С днем рождения тебя, вот. Я тут тебе принес кой-чего… Может, там помялось слегка, я… э-э… сел на эту штуку по дороге… но вкус-то от этого не испортился, да?
Iš vidinės juodo apsiausto kišenės jis ištraukė priplotą dėžutę. Drebančiais pirštais ją atidarė. Viduje buvo didelis šokoladinis tortas, ant jo žaliu glajumi išraityta Laimingo gimtadienio!
Великан запустил руку во внутренний карман черной куртки и извлек оттуда немного помятую коробку. Гарри взял ее дрожащими от волнения руками и поспешно открыл, хотя пальцы плохо слушались его. Внутри был большой липкий шоколадный торт, на котором зеленым кремом было написано: «С днем рождения, Гарри!»
Haris pakėlė akis į milžiną. Norėjo padėkoti, bet žodžiai įstrigo gerklėje ir jis paklausė:
Гарри посмотрел на великана. Он хотел поблагодарить его за подарок, но слова благодарности потерялись по пути ко рту, и вместо этого он сказал совсем другое:
— Kas jūs?
— Вы кто?
Milžinas nusijuokė.
Великан хохотнул.
— Aa, juk neprisistačiau. Rubėjus Hagridas, Hogvartso raktininkas ir miško sargas.
— А ведь точно, я и забыл представиться. Рубеус Хагрид, смотритель и хранитель ключей Хогвартса.
Jis atkišo didžiulę leteną ir pakratė visą Hario ranką.
Он протянул огромную ладонь и, обхватив руку Гарри, энергично потряс ее.
— Tai kaip dėl arbatėlės, a? — priminė trindamasis rankas. — Neatsisakyčiau ir ko nors stipresnio, jei tik turite.
— Ну так чего там с чаем? — спросил он, потирая руки. — Я… э-э… и от чего-нибудь покрепче не отказался бы, если… э-э… у вас есть.
Jo žvilgsnis užkliuvo už tuščio židinio su susiraičiusiais traškučių pakeliais, ir jis prunkštelėjo. Palinko prie ugniakuro; jie nematė, ką jis veikia, bet kai po valandėlės milžinas atsitiesė, židinyje pleškėjo ugnis. Visa lūšnelė nušvito mirguliuojančiais atšvaitais. Harį užplūdo šiluma, lyg būtų paniręs į karštą vonią.
Взгляд великана упал на пустой камин, в котором тоскливо лежали сморщенные пакетики из-под чипсов. Великан презрительно фыркнул и нагнулся над камином — никто не видел, что он там делает, но когда через секунду великан отодвинулся, в камине полыхал яркий огонь. Мерцающий свет залил сырую хижину, и Гарри сразу почувствовал себя так, словно залез в горячую ванну.
Milžinas atsidrėbė ant sofos, ta net įlinko nuo jo svorio, ir iš kišenių ėmė traukti visokiausius daiktus: varinį virdulį, suniurkytą dešrelių paką, iešmą, keletą įtrūkusių puodelių ir butelį kažkokio gintarinės spalvos skysčio; prieš taisydamas arbatą, patraukė iš to butelio. Netrukus pakvipo čirškinamos dešrelės. Kol milžinas darbavosi, visi tylėjo, bet kai nuo iešmo jis numovė pirmą šešetą riebių rausvai paskrudusių dešrelių, Dudlis krustelėjo. Dėdė Vernonas griežtai įspėjo:
Гигант сел обратно на софу, прогнувшуюся под его весом, и начал опорожнять карманы, которых в его куртке было великое множество. На софе появились медный чайник, мятая упаковка сосисок, чайник для заварки, кочерга, несколько кружек с выщербленными краями и бутылка с какой-то янтарной жидкостью, к которой он приложился, прежде чем приступить к работе. Вскоре хижина наполнилась запахом жарящихся сосисок, весело шипящих на огне. Никто не двинулся с места и не сказал ни слова, пока великан готовил еду, но как только он снял с кочерги шесть нанизанных на нее сосисок — жирных, сочных, чуть подгоревших сосисок, — Дадли беспокойно завертелся.
— Nevalgyk nieko, ką jis tau duos, Dudli.
— Что бы он ни предложил, Дадли, я запрещаю тебе это брать, — резко произнес дядя Вернон.
Milžinas piktai nusijuokė.
Великан мрачно усмехнулся.
— Nesijaudink, Dursli, neduosiu, tavo sūnelis ir taip storas.
— Да ты чего разволновался-то, Дурсль? — насмешливо спросил он. — Да мне б и в голову не пришло его кормить — вон он у тебя жирный-то какой.
Jis padavė dešreles Hariui. Tas buvo toks alkanas, jog, rodės, nieko gardesnio pasaulyje neteko valgyti, bet vis tiek nenuleido akių nuo milžino. Pagaliau, niekam nieko nesiteikiant paaiškinti, jis prabilo:
Он протянул сосиски Гарри, который был так голоден, что проглотил их в мгновение ока, думая о том, что в жизни не ел ничего вкуснее. Но даже наслаждаясь сосисками, он не сводил глаз с великана. И наконец решился задать вопрос, который, кроме него, кажется, никто задавать не собирался.
— Atsiprašau, bet aš vis tiek nežinau, kas jūs toks.
— Извините, но я до сих пор не знаю, кто вы такой, — вежливо произнес Гарри.
Milžinas gurkštelėjo arbatos ir atgalia ranka nusišluostė lūpas.
Великан сделал глоток чая и вытер рукой блестевшие от жира губы.
— Vadink mane Hagridu. Visi taip daro. Ir, kaip jau sakiau, esu Hogvartso raktininkas. Tu, aišku, viską žinai apie Hogvartsą.
— Зови меня Хагрид, — просто ответил он. — Меня так все зовут. А вообще я ж тебе уже вроде все про себя рассказал — я хранитель ключей в Хогвартсе. Ты, конечно, знаешь, что это за штука такая, Хогвартс?
— Kad ne...
— Э-э-э… Вообще-то нет, — робко выдавил из себя Гарри.
Hagridas apstulbo.
У Хагрида был такой вид, словно его обдали холодной водой.
— Atsiprašau, — skubiai tarstelėjo Haris.
— Извините, — быстро сказал Гарри.
— Atsiprašau? — suniurzgė Hagridas, atsigręždamas į šešėlyje susitraukusius Durslius. — Tai jie turi atsiprašyti! Žinojau, kad negauni laiškų, bet nė neįtariau, kad gali nežinoti apie Hogvartsą, garbės žodis! Nejau niekada nepagalvojai, iš kur tavo tėvai viską mokėjo?
— Извините?! — рявкнул Хагрид и повернулся к Дурслям, которые спрятались в тень. — Это им надо извиняться! Я… э-э… знал, что ты наших писем не получил, но чтобы ты вообще про Хогвартс не слышал? Не любопытный ты, выходит, коль ни разу не спросил, где родители твои всему научились…
— Ką viską? — paklausė Haris.
— Научились чему? — непонимающе переспросил Гарри.
— KĄ VISKĄ? — sugriaudė Hagridas. — Palūkėk!
— ЧЕМУ?! — прогрохотал Хагрид, вскакивая на ноги. — Ну-ка погоди, разберемся сейчас!
Jis pašoko perpykęs, rodos, užpildydamas visą trobelę. Dursliai prisispaudė prie sienos.
Казалось, разъяренный великан стал еще больше и заполнил собой всю хижину. Дурсли съежились от страха у дальней стены.
— Gal sakysit, — staugė jis ant Durslių, — kad šis berniukas — šis berniukas! — nieko nežino? NIČNIEKO nežino?
— Вы мне тут чего хотите сказать? — прорычал он, обращаясь к Дурслям. — Что этот мальчик — этот мальчик! — ничегошеньки и не знает о том, что… Ничего не знает ВООБЩЕ?
Haris pamanė, kad milžinas perdeda. Juk jis lankė mokyklą, gaudavo neblogus pažymius.
Гарри решил, что великан зашел слишком далеко. В конце концов он ходил в школу и не так уж плохо учился.
— Kai ką žinau, — tarė jis. — Moku aritmetikos veiksmus ir šiaip.
— Кое-что я знаю, — заявил он. — Математику, например, и всякие другие вещи.
Hagridas tik ranka numojo.
Но Хагрид просто отмахнулся от него.
— Aš kalbu apie mūsų pasaulį. Tavo pasaulį. Mano pasaulį. Tavo tėvų pasaulį.
— Я ж не об этом… а о том, что ты о нашем мире ничего не знаешь. О твоем мире. О моем мире. О мире твоих родителей.
— Kokį pasaulį?
— Каком мире? — непонимающе переспросил Гарри.
Atrodė, Hagridas sprogs iš pasiutimo.
У Хагрида был такой вид, словно он вот-вот взорвется.
— DURSLI!
— ДУРСЛЬ! — прогремел он.
Dėdė Vernonas, išbalęs kaip drobė, kažką sumurmėjo. Hagridas išpūtė akis į Harį.
Дядя Вернон, побледневший от ужаса, что-то неразборчиво прошептал. Хагрид отвернулся от него и посмотрел на Гарри полубезумным взглядом.
— Vis dėlto tikriausiai žinai apie savo tėtį ir mamą, — pasakė. — Supranti, jie garsenybės. Ir tu garsenybė.
— Но ты же знаешь про своих родителей… ну, кто они были? — с надеждой спросил он. — Да точно знаешь, не можешь ты не знать… к тому же они не абы кто были, а люди известные. И ты… э-э… знаменитость.
— Ką? Nejaugi... nejau mama ir tėtis buvo kuo nors garsūs?
— Что? — Гарри не верил своим ушам. — Разве мои мама и папа… разве они были известными людьми?
— Tai tu nežinai... nežinai... — Išsproginęs akis į Harį, Hagridas susikišo pirštus į plaukus.
— Значит, ты не знаешь… Ничегошеньки не знаешь… — Хагрид дергал себя за бороду, глядя на Гарри изумленным взором.
— Vadinas, nežinai, kas tu esi? — pagaliau paklausė.
— Ты чего, не знаешь даже, кто ты такой есть? — наконец спросил он.
Dėdė Vernonas ūmiai atgavo amą.
Дядя Вернон внезапно обрел дар речи.
— Ne! — sukomandavo. — Ne, pone! Draudžiu ką nors berniukui sakyti.
— Прекратите! — скомандовал он. — Прекратите немедленно, сэр! Я запрещаю вам что-либо рассказывать мальчику!
Hagridas pervėrė jį tokiu žvilgsniu, kad ir drąsesnis už Vernoną Durslį būtų pabūgęs. Tada Hagridas prašneko, ir kiekvienas garsas buvo sklidinas įniršio.
Хагрид посмотрел на него с такой яростью, что даже куда более храбрый человек, чем дядя Вернон, сжался бы под этим взглядом. А когда Хагрид заговорил, то казалось, что он делает ударение на каждом слоге.
— Tu jam nepapasakojai? Nepasakei, kas buvo tame laiške, kurį jam paliko Dumbldoras? Aš ten buvau! Mačiau, kaip Dumbldoras padėjo laišką, Dursli! Ir visuos tuos metus nuo jo slėpei?
— Вы что, никогда ему ничего не говорили, да? Никогда не говорили, что в том письме было, которое Дамблдор написал? Я ж сам там был, у дома вашего, этими вот глазами видел, как Дамблдор письмо в одеяло положил! А вы, выходит, за столько лет ему так и не рассказали ничего, прятали все от него, да?
— Ką nuo manęs slėpė? — gyvai paklausė Haris.
— Прятали от меня что? — поспешно поинтересовался Гарри.
— NE! AŠ DRAUDŽIU! — išsigandęs suriko dėdė Vernonas.
— ПРЕКРАТИТЕ! Я ВАМ ЗАПРЕЩАЮ! — нервно заверещал дядя Вернон.
Teta Petunija aiktelėjo.
Тетя Петунья глубоко вдохнула воздух с таким видом, словно ужасно боялась того, что последует за этими словами.
— A, trauk jus galas, abudu, — suburbėjo Hagridas. — Hari, tu esi burtininkas.
— Эй, вы, пустые головы, сходите вон проветритесь, может, полегчает, — посоветовал им Хагрид, поворачиваясь к Гарри. — Короче так, Гарри, ты волшебник, понял?
Trobelėje tapo tylu. Tik ošė jūra ir švilpė vėjas.
В доме воцарилась мертвая тишина, нарушаемая лишь отдаленным шумом моря и приглушенным свистом ветра.
— Kas toksai? — išsižiojo Haris.
— Я кто? — Гарри почувствовал, что у него отвисла нижняя челюсть.
— Burtininkas, kas gi dar? — atsakė Hagridas, vėl plumptelėdamas ant sofos, o toji dar gailiau sugirgždėjo ir dar giliau įdubo. — Ir ne bet koks, tik reikia pasimokyti. Kas dar galėtum būti, kai turėjai tokius tėvus? Ir, man rodos, tau laikas perskaityti laišką, kurio negavai.
— Ну, ясное дело кто — волшебник ты. — Хагрид сел обратно на софу, которая протяжно застонала и просела еще ниже. — И еще какой! А будешь еще лучше… когда немного… э-э… подучишься, да. Кем ты еще мог быть, с такими-то родителями? И вообще пора тебе письмо свое прочитать.
Haris atkišo ranką ir pagaliau paėmė gelsvą voką, skaisčiai žaliu rašalu adresuotą: p. H. Poteriui, Grindys, Trobelė ant uolos, Jūra. Išėmęs laišką perskaitė:
Гарри протянул руку и наконец-то, после стольких ожиданий, в ней оказался желтоватый конверт, на котором изумрудными чернилами было написано, что данное письмо адресовано мистеру Поттеру, который живет в хижине, расположенной на скале посреди моря, и спит на полу. Гарри вскрыл конверт, вытащил письмо и прочитал:
HOGVARTSO BURTŲ IR KERĖJIMO MOKYKLA
ШКОЛА ЧАРОДЕЙСТВА И ВОЛШЕБСТВА «ХОГВАРТС»
Direktorius Albas Dumbldoras
Директор: Альбус Дамблдор
(Merlino ordino pirmojo rango
(Кавалер ордена Мерлина I степени,
didysis magas, vyriausiasis žynys,
Великий волш., Верх. чародей, Президент
Tarptautinės burtininkų sąjungos pirmininkas)
Международной конфед. магов)
Gerbiamasis p. Poteri,
Дорогой мистер Поттер!
Su malonumu pranešame, kad esate priimtas i Hogvartso burtininkų mokyklą. Pridedame reikalingų knygų ir priemonių sąrašą.
Мы рады проинформировать Вас, что Вам предоставлено место в Школе чародейства и волшебства «Хогвартс». Пожалуйста, ознакомьтесь с приложенным к данному письму списком необходимых книг и предметов.
Mokslo metų pradžia rugsėjo 1 d. Laukiame jūsų pelėdos ne vėliau kaip liepos 31 d.
Занятия начинаются 1 сентября. Ждем вашу сову не позднее 31 июля.
Pagarbiai
Искренне Ваша,
Minerva Makgonagal
Минерва МакГонагалл,
Direktoriaus pavaduotoja
заместитель директора
Hario galvoj lyg fejerverkai sproginėjo klausimai, nebežinojo, ko pirmiausia klausti. Po valandėlės išlemeno:
Гарри показалось, что у него в голове устроили фейерверк. Вопросы, один ярче и жарче другого, взлетали в воздух и падали вниз, а Гарри все никак не мог решить, какой задать первым. Прошло несколько минут, прежде чем он неуверенно выдавил из себя:
— Ką reiškia „laukiame jūsų pelėdos"?
— Что это значит: они ждут мою сову?
— Kad tave vilkolakiai, vos nepamiršau, — susigriebė Hagridas, voždamas sau į kaktą taip, jog ir arklys būtų nugriuvęs, ir iš kitos apsiausto kišenės ištraukė pelėdą — tikrų tikriausią, gyvą, tik gerokai sušiauštą, po to ilgą plunksną ir pergamento ritinėlį. Prikandęs liežuvį, jis paskrebeno laiškelį, Haris atvirkščiai perskaitė:
— Клянусь Горгоной, ты мне напомнил кое о чем, — произнес Хагрид, хлопнув себя по лбу так сильно, что этим ударом вполне мог бы сбить с ног лошадь. А затем запустил руку в карман куртки и вытащил оттуда сову — настоящую, живую и немного взъерошенную, — а также длинное перо и свиток пергамента. Хагрид начал писать, высунув язык, а Гарри внимательно читал написанное:
Gerbiamasis p. Dumbidorai,
Дорогой мистер Дамблдор!
laišką Hariui Įteikiau. Rytoj viską supirksime. Oras klaikus. Tikiuosi, jūs laikotės gerai.
Передал Гарри его письмо. Завтра еду с ним, чтобы купить все необходимое. Погода ужасная. Надеюсь, с вами все в порядке.
Hagridas
Хагрид
Hagridas susuko ritinėlį, įkišo pelėdai į snapą ir nuėjęs prie durų paleido ją į audrą. Grįžęs atsisėdo ant sofos tokia mina, lyg būtų padaręs normaliausią dalyką, tarkim, paskambinęs telefonu.
Хагрид скатал свиток, сунул его сове в клюв, подошел к двери и вышвырнул птицу туда, где бушевал ураган. Затем вернулся и сел обратно на софу. При этом вид у него был такой, словно сделал он что-то совершенно обычное, например поговорил по телефону.
Haris susivokė, kad stovi išsižiojęs, ir greit užsičiaupė.
Гарри вдруг понял, что сидит с открытым ртом, и быстро захлопнул его.
— Apie ką aš kalbėjau? — prabilo Hagridas,
— Так на чем мы с тобой остановились? — спросил Хагрид.
bet į židinio šviesą išlindo dėdė Vernonas, vis dar perbalęs, bet baisiai piktas.
В этот момент из тени вышел дядя Вернон. Лицо его все еще было пепельно-серым от страха, но на нем отчетливо читалась злость.
— Он никуда не поедет, — сказал дядя Вернон.
— Niekur jis nevažiuos, — pareiškė.
Хагрид хмыкнул.
— Norėčiau pažiūrėti, kaip toks Žiobaras jo neleis, — susijuokė Hagridas.
— Знаешь, хотел бы я посмотреть, как такой храбрый магл, как ты, его остановит…
— Kas toksai? — susidomėjo Haris.
— Кто? — с интересом переспросил Гарри.
— Žiobaras, — atsakė Hagridas. — Šitaip mes vadinam žmones, kurie svetimi burtų pasauliui. Tavo nelaimė, kad išaugai didžiausių Žiobarų šeimoje.
— Магл, — пояснил Хагрид. — Так мы называем всех неволшебников — маглы. Да, не повезло тебе… ну, в том плане, что хуже маглов, чем эти, я в жизни не видал.
— Kai jį paėmėm, pasižadėjom užkirsti kelią šitoms nesąmonėms, — tarė dėdė Vernonas. — Prisiekėm išrauti iš jo visa šita. Atsirado mat burtininkas!
— Когда мы взяли его в свой дом, мы поклялись, что положим конец всей этой ерунде, — упрямо продолжил дядя Вернон, — что мы вытравим и выбьем из него всю эту чушь! Тоже мне волшебник!
— Jus žinojot? — nutirpo Haris. — Žinojot, kad aš... burtininkas?
— Так вы знали? — недоверчиво спросил Гарри. — Вы знали, что я… что я волшебник?
— Ar žinojom! — staiga sušuko teta Petunija. — Ar žinojom! Aišku, kad žinojom! Ar galėjo būti kitaip, kai tavo nelemtoji motina buvo to paties plauko? Taip, ji kadaise irgi gavo tokį patį laišką ir išnyko... į tą „mokyklą". Per atostogas grįždavo pilnom kišenėm varlių kurkulų, o namie arbatos puodelius paversdavo žiurkėmis. Aš viena mačiau, kas ji tokia, — išsigimėlė! Bet tėvui ir motinai tiko, vis Lilė ir Lilė, jie didžiavosi, kad šeimoje turi raganą!
— Знали ли мы?! — внезапно взвизгнула тетя Петунья. — Знали ли мы? Да, конечно, знали! Как мы могли не знать, когда мы знали, кем была моя чертова сестрица! О, она в свое время тоже получила такое письмо и исчезла, уехала в эту школу и каждое лето на каникулы приезжала домой, и ее карманы были полны лягушачьей икры, а сама она все время превращала чайные чашки в крыс. Я была единственной, кто знал ей цену, — она была чудовищем, настоящим чудовищем! Но не для наших родителей, они-то с ней сюсюкались — Лили то, Лили это! Они гордились, что в их семье есть своя ведьма!
Nutilusi giliai įkvėpė ir varė toliau, regis, seniai nekantravusi viską iškloti.
Она замолчала, чтобы перевести дыхание, и после глубокого вдоха разразилась не менее длинной и гневной тирадой. Казалось, что эти слова копились в ней много лет, и все эти годы она хотела их выкрикнуть, но сдерживалась, и только теперь позволила себе выплеснуть их наружу.
— Paskui mokykloje ji susipažino su tuo Poteriu, jie išvažiavo, susituokė, paskui gimei tu, aš iškart supratau, kad būsi toks pat, toks pat svetimas, toks pat nenormalus, galų gale ji ėmė ir išlėkė į orą, o tu buvai primestas mums!
— А потом в школе она встретила этого Поттера, и они уехали вместе и поженились, и у них родился ты. И конечно же я знала, что ты будешь такой же, такой же странный, такой же… ненормальный! А потом она, видите ли, взорвалась, а тебя подсунули нам!
Haris išbalo kaip kreida. Atsitokėjęs išspaudė:
Гарри побледнел как полотно. Какое-то время он не мог произнести ни слова, но потом дар речи снова вернулся.
— Išlėkė į orą? Man sakėt, kad ji žuvo automobilio avarijoje!
— Взорвалась? — спросил он. — Вы же говорили, что мои родители погибли в автокатастрофе!
— AUTOMOBILIO AVARIJOJE! — suriaumojo Hagridas, taip smarkiai pašokdamas, kad Dursliai spruko į savo kertę. — Tarsi Lilė ir Džeimsas Poteriai būtų galėję žūti dėl kažkokios avarijos! Gėda! Siaubas! Haris Poteris nežino savo GYVENIMO, nors visi pasaulio vaikai žino jo vardą!
— АВТОКАТАСТРОФА?! — прогремел Хагрид и так яростно вскочил с софы, что Дурсли попятились обратно в угол. — Да как могла автокатастрофа погубить Лили и Джеймса Поттеров? Ну и ну, вот дела-то! Вот это да! Да быть такого не может, чтоб Гарри Поттер ничего про себя не знал! Да у нас его историю любой ребенок с пеленок знает! И родителей твоих тоже!
— Bet kodėl? Kas atsitiko? — puolė klausti Haris.
— Но почему? — В голосе Гарри появилась настойчивость. — И что с ними случилось, с мамой и папой?
Hagrido veide užgeso pyktis. Dabar atrodė susirūpinęs.
Ярость сошла с лица Хагрида. На смену ей вдруг пришла озабоченность.
— Niekad šito nesitikėjau, — tarė tyliai ir neramiai. — Kai Dumbldoras pasakė, kad gali būti nelengva tave paimti, nemaniau, jog tu visai nieko nežinai. Ak, Hari, abejoju, ar man dera apie tai kalbėti... Bet kas nors turi, negali stot į Hogvartsą nežinodamas.
— Да, не ждал я такого, — произнес он низким, взволнованным голосом. — Дамблдор меня предупреждал, конечно, что непросто будет… ну… забрать тебя у этих… Но я и подумать не мог, что ты вообще ничего не знаешь. Не я, Гарри, должен бы рассказать тебе обо всем… э-э… но кто-то ж должен, так? Ну не можешь ты ехать в Хогвартс, не зная, кто ты такой.
Jis nuožmiai dėbtelėjo į Durslius.
Он мрачно посмотрел на Дурслей.
— Ką gi, geriausia, jei sužinosi tiek, ką turiu teisę pasakoti. Ne viską galima sakyti, didelė paslaptis...
— Что ж, думаю, что будет лучше, если я тебе расскажу… н-ну… то, что могу, конечно, а могу не все, потому как… э-э… загадок много осталось, непонятного всякого…
Jis atsisėdo, ilgokai žiūrėjo į ugnį, paskui tarė:
Он снова сел и уставился на огонь.
— Atrodo, viskas prasidėjo nuo... nuo kai ko, vadinamo... bet negali būti, kad nežinotum jo vardo, visas pasaulis žino...
— Наверное, начну я… с человека одного, — произнес Хагрид через несколько секунд. — Нет, поверить не могу, что ты про него не знаешь, — его в нашем мире все знают…
— Ką tokį?
— А кто он такой? — спросил Гарри, не дав Хагриду замолчать и уйти в себя.
— Na, jei tik įmanoma, stengiuosi neištarti jo vardo. Niekas jo nemini.
— Ну… Я вообще-то не люблю его имя произносить. Никто из наших не любит.
— Kodėl?
— Но почему?
— Kad tave vilkolakiai, Hari, žmonės tebėr įsibaiminę. Supranti, keblus reikalas. Matai, kartą buvo toks burtininkas, kuris... pagedo. Blogesnis nebegalėjo pasidaryti. Buvo blogesnis už blogiausią. Vardu...
— Клянусь драконом, Гарри, люди все еще боятся, вот почему. А, чтоб меня, нелегко все это… Короче, был там один волшебник, который… который стал плохим. Таким плохим, каким только можно стать. Даже хуже. Даже еще хуже, чем просто хуже. Звали его…
Hagridas žagtelėjo, bet nieko nebepasakė.
Хагрид задохнулся от волнения и замолк.
— Ar negalėtumėt parašyti? — pasiūlė Haris.
— Может быть, вы лучше напишете это имя? — предложил Гарри.
— Oi ne... Na, tegu — Voldemortas. — Hagridas sudrebėjo. — Neversk dar kartą ištarti to vardo. Taigi šitas... šitas raganius maždaug prieš dvidešimt metų ėmė ieškoti padėjėjų. Ir susirado — vieni bijojo, kiti geidė nors dalelės jo galios, nes jis vaje koks buvo galingas. Tamsus laikai, Hari. Nežinojai, kuo pasikliauti, bijojai draugaut su nepažįstamais magais ar raganomis... Baisių dalykų pasitaikydavo. Jis vis labiau įsigalėjo. Aišku, buvo tokių, kurie jam priešindavosi, — ir jis juos nužudydavo. Siaubingai. Hogvartsas liko vienintelė saugi vieta. Matyt, Anas tik Dumbldoro ir privengė. Nedrįso užimti mokyklos, bent tuo tarpu. Na, o tavo mama ir tėtis buvo puikūs burtininkai. Hogvartso pirmūnai. Tikrai keista, kad Anas nebandė jų prisivilioti... gal žinojo, jog jie per daug artimi Dumbldorui ir nenorės prasidėti su Tamsiąja Puse. O gal jis manė galėsiąs juos įtikinti... arba norėjo jais atsikratyti, kad nekliudytų. Šiaip ar taip, žinoma tik tiek, kad prieš dešimt metų Helovino vakarą jis pasirodė miestelyje, kur jūs gyvenote. Tau buvo metukai. Jis atėjo pas jus ir... ir...
— Нет… не знаю я, как оно пишется. Ну ладно… э-э… Волан-де-Морт, — выдавил наконец Хагрид, передернувшись. — И больше не проси меня, ни за что не повторю. В общем, этот волшебник лет так… э-э… двадцать назад начал себе приспешников искать. И нашел ведь. Одни пошли за ним, потому что испугались, другие подумали, что он властью с ними поделится. А власть у него была ого-го, и чем дальше, тем больше ее становилось. Темные были дни, да. Никому нельзя было верить. Жуткие вещи творились. Побеждал он, понимаешь. Нет, с ним, конечно, боролись, а он противников убивал. Ужасной смертью они умирали. Даже мест безопасных почти не осталось… разве что Хогвартс, да! Я так думаю, что Дамблдор был единственный, кого Ты-Знаешь-Кто боялся. Потому и на школу напасть не решился… э-э… тогда, по крайней мере. А твои мама и папа — они были лучшими волшебниками, которых я в своей жизни знал. Лучшими учениками школы были, первыми в выпуске. Не пойму, правда, чего Ты-Знаешь-Кто их раньше не попытался на свою сторону перетянуть… Знал, наверное, что они близки с Дамблдором, потому на Темную сторону не пойдут. А потом подумал: может, что их убедит… А может, хотел их… э-э… с дороги убрать, чтоб не мешали. В общем, никто не знает. Знают только, что десять лет назад, в Хэллоуин, он появился в том городке, где вы жили. Тебе всего год был, а он пришел в ваш дом и… и…
Hagridas staiga išsitraukė nešvarią taškuotą nosinę ir nusišnypštė -lyg rūko sirena sukaukė.
Хагрид внезапно вытащил откуда-то грязный, покрытый пятнами носовой платок и высморкался громко, как завывшая сирена.
— Atsiprašau, bet baisiai graudu... Aš pažinojau tavo tėvelius, malonesnių žmonių nerasi... na, bet... Anas juos nužudė. Tada — tai ir yra didžiausia paslaptis — bandė ir tave nužudyti. Norėjo švariai pasidarbuoti, o gal paprasčiausiai buvo pamėgęs žudyti. Bet jam nepavyko. Niekad nepagalvojai, iš kur turi tą žymę kaktoj? Tai nėra paprastas randas. Jis lieka nuo galingo pikto užkeikimo. Anas sunaikino tavo mamą ir tėtį, ir net namą, — tačiau tavęs jo užkeikimas neįveikė, štai todėl, Hari, ir esi garsus. Jei ką pasirinkdavo nužudyti, nė vieno, išskyrus tave, neliko gyvo, jis nužudė geriausius savo laikų burtininkus ir burtininkes: Makinonus, Bounsus, Pruitus... Tu buvai kūdikis, bet atsilaikei.
— Ты меня извини… плохой я рассказчик, Гарри, — виновато произнес Хагрид. — Но так грустно это… я ж твоих маму с папой знал, такие люди хорошие, лучше не найти, а тут… В общем, Ты-Знаешь-Кто их убил. А потом — вот этого вообще никто понять не может — он и тебя попытался убить. Хотел, чтобы следов не осталось, а может, ему просто нравилось людей убивать. Вот и тебя хотел, а не вышло, да! Ты не спрашивал никогда, откуда у тебя этот шрам на лбу? Это не порез никакой. Такое бывает, когда злой и очень сильный волшебник на тебя проклятие насылает. Так вот, родителей твоих он убил, даже дом разрушил, а тебя убить не смог. Поэтому ты и знаменит, Гарри. Он если кого хотел убить, так тот уже не жилец был, да! А с тобой вот не получилось. Он таких сильных волшебников убил — МакКиннонов, Боунзов, Прюиттов, а ты ребенком был, а выжил.
Hario galvoje vyko kažkas labai skausminga. Hagridui baigiant pasakoti, jis vėl išvydo akinamą žalią blyksnį — daug ryškiau, nei kada nors lig tol, — ir prisiminė dar kai ką, pirmą kartą gyvenime: šaltą, žiaurų juoką.
Хагрид замолчал, а Гарри вдруг ощутил резкую головную боль. Перед его глазами отчетливо возникла знакомая картина из прошлого, только теперь ослепительная вспышка зеленого света была гораздо ярче. И заодно он вспомнил кое-что еще, то, что никогда раньше не всплывало в его памяти, — громкий, ледяной, беспощадный смех.
Hagridas liūdnai į jį žiurėjo.
Хагрид с грустью наблюдал за ним.
— Dumbldoro įsakymu aš ir paėmiau tave iš sugriautų namų. Atgabenau tave šitiems...
— Я тебя вот этими руками из развалин вынес, Дамблдор меня туда послал. А потом я привез тебя этим…
— Kokia nesąmonė, — prabilo dėdė Vernonas.
— Вздор и ерунда! — донесся из угла голос дяди Вернона.
Haris stryktelėjo, mat buvo visai pamiršęs Durslius. Dėdė Vernonas, regis, atgavo drąsą. Sugniaužęs kumščius žvilgsniais varstė Hagridą.
Гарри аж подпрыгнул от неожиданности — он совсем забыл про Дурслей. Но Дурсли про него не забыли. Особенно дядя Вернон, к которому, кажется, вернулась смелость — он сжимал кулаки и яростно смотрел на Хагрида.
— Paklausyk, berniūkšti. Sutinku, jog turi kažko keista, nors veikiausiai geru diržu tai būtų buvę galima išmušti. O dėl tavo gimdytojų... Ką gi, jie buvo keistabūdžiai, to neužginčysi, ir, mano įsitikinimu, pasauliui tik į naudą, kad jų nebėra. Ko norėjo, tą ir gavo, nereikėjo painiotis su visokiais žiniuoniais. Šito ir tikėjausi, visad žinojau, kad geruoju jiems nesibaigs...
— Послушай меня, мальчик, — прорычал дядя Вернон. — Я допускаю, что ты немного странный, хотя, возможно, хорошая порка вылечила бы тебя раз и навсегда. Твои родители действительно были колдунами, но, как мне кажется, без них мир стал спокойнее. Они сами напросились на то, что получили, только и общались что с этими волшебниками, этого следовало ожидать, я знал, что они плохо кончат…
Tą akimirką Hagridas pašoko nuo sofos ir iš apsiausto išsitraukė apspurusį rausvą skėtį. Atkišęs į Durslį tarsi kardą, pasakė:
Не успел он договорить, как Хагрид спрыгнул с софы, вытащил из кармана потрепанный розовый зонтик и наставил на дядю Вернона, словно шпагу.
— Perspėju, Dursli, perspėju — dar žodis...
— Я тебя предупреждаю, Дурсль, я тебя в последний раз предупреждаю: еще раз рот откроешь…
Pamatęs, kad milžinas jį gali persmeigti skėčio smaigaliu, dėdė Vernonas vėl įsibailino ir prisiplojęs prie sienos nutilo.
Видимо, дядя Вернон представил себе, как этот великан с легкостью нанизывает его на свой зонтик, и его смелость сразу испарилась — он прижался к стене и замолчал.
— Dabar geriau, — burbtelėjo Hagridas šnopuodamas ir vėl klestelėjo ant sofos, kuri šįsyk įdubo ligi grindų.
— Так-то лучше. — Хагрид тяжело вздохнул и сел обратно на софу, которая на этот раз прогнулась до самого пола.
Tuo tarpu Hariui kirbėjo šimtai klausimų.
На языке у Гарри вертелись самые разные вопросы. Сотни вопросов.
— Bet kas nutiko Vol... atsiprašau — Anam?
— А что случилось с Волан… извините, с тем Вы-Знаете-Кем?
— Geras klausimas, Hari. Dingo. Išnyko. Tą pačią naktį, kai kėsinosi į tave. Dėl to dar labiau išgarsėjai. Tai ir yra didžiausia paslaptis, supranti? Juk jo galybė buvo beribė, tai kodėl jis išnyko? Vieni sako, kad mirė. Paistalai, mano galva. Vargu ar jis dar turėjo tiek žmogiškumo, kad būtų galėjęs numirti. Kiti kalba, jog tebėra anapus, laukia savo valandos, bet aš netikiu. Jį rėmę žmonės perėjo pas mus. Kai kurie buvo tarsi apduoti, bet išsivadavo iš kerų. Nemanau, kad būtų tai įstengę, jei jis ketintų grįžti. Dauguma mūsų linkę tikėti, kad jis kažkur tebėra, bet netekęs galios. Per silpnas ką nors padaryti. Mat tu jį kažkuo nugalėjai, Hari. Tą naktį įvyko kažkas, ko jis visiškai nesitikėjo... Aš nežinau, kas, ir niekas nežino, bet kažkuo jį įveikei.
— Хороший вопрос, Гарри. Исчез он. Растворился. В ту самую ночь, когда тебя пытался убить. Потому ты и стал еще знаменитее. Я тебе скажу, это самая что ни на есть настоящая загадка… Он все сильнее и сильнее становился и вдруг исчез, и… эта… непонятно почему. Кой-кто говорит, что умер он. А я считаю, чушь все это, да! Думаю, в нем ничего человеческого не осталось уже… а ведь только человек может умереть. А кто-то говорит, что он все еще тут где-то, поблизости, просто прячется… э-э… своего часа ждет, но я так не думаю. Те, кто с ним был, — они на нашу сторону перешли. Раньше ведь они… эта… как заколдованные были, а тут проснулись. Вряд ли бы так вышло, будь он где-то рядом, да! Хотя большинство людей думают: он где-то тут, только силу свою потерял. Слишком слабый стал, чтоб дальше бороться и все завоевать. В тебе было что-то, Гарри, что его… э-э… сломало. Чтой-то приключилось той ночью, чего он не ждал, не знаю что, да и никто не знает… но сломал ты его, это точно.
Hagridas žvelgė į Harį su meile ir pagarba, bet Haris, užuot džiaugęsis ir didžiavęsis, jautė, jog įvykusi baisi klaida. Jis — burtininkas? Nejaugi įmanoma? Visą gyvenimėlį jį bakino Dudlis, stumdė ir barė teta Petunija su dėde Vernonu. Jeigu jis iš tikrųjų burtininkas, kodėl jie nepavirsdavo bjauriomis rupūžėmis, kai tik norėdavo užrakinti jį sandėliuke? Jeigu jis kitados nugalėjo galingiausią pasaulio raganių, kaipgi Dudlis galėjo jį spardyti it futbolo kamuolį?
Во взгляде Хагрида светились тепло и уважение. Но Гарри, вместо того чтобы почувствовать себя польщенным и возгордиться, с ужасом осознавал, что все это ужасная ошибка. Волшебник? Он, Гарри Поттер, волшебник? Всю жизнь его шпынял Дадли и притесняли дядя Вернон и тетя Петунья, а если он волшебник, то почему они не превращались в бородавчатых черепах всякий раз, как запирали его в чулане? Если когда-то он смог победить величайшего мага в мире, почему Дадли всегда пинал его и гонял по школе и по всему дому, как футбольный мяч?
— Hagridai, — ramiai tarė jis, — manau, jog suklydote. Abejoju, ar galėčiau būti burtininkas.
— Хагрид, — тихо произнес Гарри. — Боюсь, что вы ошибаетесь. Я не думаю, что я волшебник… что я смогу стать волшебником.
Jo nuostabai, Hagridas nusijuokė.
К его удивлению, Хагрид рассмеялся.
— Sakai, negalėtum? Nejaugi išsigandęs ar supykęs niekad nieko nesi padaręs?
— Значит, не волшебник? И никогда с тобой ничего такого не было, когда ты злился или огорчался?
Haris įbedė akis į židinį. Hm, kai pagalvoji... visos keistenybės, dėl kurių teta su dėde tūždavo, įvyko jam, Hariui, nuliūdus ar supykus. Vejamas Dudlio gaujos, kažkaip atsidūrė ant stogo... Kai bijojo eiti į mokyklą beveik plika galva, plaukai pernakt ėmė ir ataugo... O kai Dudlis paskutinį kartą jam sudavė, argi jis, pats to nesuvokdamas, neatsikeršijo? Argi neužleido ant jo smauglio?
Гарри уставился в огонь. Хагрид натолкнул его на важную мысль. Ведь если подумать… Все те странные вещи, происходившие с ним и неизменно приводившие в ярость тетю Петунью и дядю Вернона, все они случались, когда он был огорчен или разозлен. Например, когда за ним гналась банда Дадли, а он смог ускользнуть от них, оказавшись на крыше школьной столовой… Или когда тетя Петунья остригла его почти наголо, и он с ужасом думал о том, как завтра появится в школе, — разве ему не удалось заставить волосы отрасти за одну ночь?… А взять самый последний случай, когда Дадли ударил его в террариуме, а он, сам того не подозревая, напустил на Дадли бразильского удава…
Haris atsigręžė į Hagridą jau su šypsena ir pamatė, kad milžinas išsišiepęs lig ausų.
Гарри улыбнулся, посмотрел на Хагрида и заметил, что лицо великана просияло.
— Matai? Dar sakysi, kad Haris Poteris — ne burtininkas? Palauk, Hogvartse dar tapsi įžymybe.
— Ну что, убедил я тебя теперь, да? А говоришь, что Гарри Поттер не волшебник. Погоди, ты скоро в Хогвартсе самым знаменитым учеником станешь.
Tačiau dėdė Vernonas neketino lengvai pasiduoti.
И тут снова подал голос дядя Вернон — видимо, испуг прошел, и он решил, что не сдастся без боя.
— Aš gi sakiau, kad neleisiu, — sušnypštė. — Jis eis į Stounvolio vidurinę ir dar ačiū pasakys. Aš skaičiau tuos laiškus, juose reikalaujama turėti visokio šlamšto: užkalbėjimų knygų, burtų lazdelių ir...
— Разве я не сказал вам, что он никуда не поедет? — прошипел дядя Вернон. — Он пойдет в школу «Хай Камеронс», и он должен быть благодарен нам за то, что мы его туда определили. Я читал эти ваши письма — про то, что ему нужна целая куча всякой ерунды, вроде книг заклинаний и волшебных палочек…
— Jeigu jis norės jus palikti, toks Žiobaras kaip tu jo nesulaikys, — suriaumojo Hagridas. — Lilės ir Džeimso Poterių sūnaus jis mat neleis į Hogvartsą! Gal išprotėjai? Haris jau tik užgimęs įrašytas į tą mokyklą. Mokysis geriausioje pasaulio burtininkų mokykloje. Po septynerių mokslo metų savęs nebepažins. Pagaliau atsidurs tarp tokių pat kaip jis ir mokysis iš garsiausio visų laikų Hogvartso direktoriaus, Albo Dumbl...
— Если он захочет там учиться, то даже такому здоровенному маглу, как ты, его не остановить, понял? — прорычал Хагрид. — Помешать сыну Лили и Джеймса Поттеров учиться в Хогвартсе — да ты свихнулся, что ли?! Он родился только, а его тут же записали в ученики, да! Лучшей школы чародейства и волшебства на свете нет… и он в нее поступит, а через семь лет сам себя не узнает. И жить он там будет рядом с такими же, как он, а это уж куда лучше, чем с вами. А директором у него будет самый великий директор, какого только можно представить, сам Альбус Да…
— AŠ NEMOKĖSIU KAŽKOKIAM SENAM NUKVAKĖLIUI, KAD JĮ IŠMOKYTŲ MAGIJOS TRIUKŲ! — užklykė dėdė Vernonas.
— Я НЕ БУДУ ПЛАТИТЬ ЗА ТО, ЧТОБЫ КАКОЙ-ТО ОПОЛОУМЕВШИЙ СТАРЫЙ ДУРАК УЧИЛ ЕГО ВСЯКИМ ФОКУСАМ! — прокричал дядя Вернон.
Čia jis jau perlenkė lazdą. Hagridas iškėlė skėtį ir ėmė sukti jį sau virš galvos.
Тут он зашел слишком далеко. Хагрид схватил свой зонтик, завертел им над головой, а его голос загремел словно гром.
— NIEKAD, — sugriaudėjo, — MAN GIRDINT NEĮŽEIDINĖK ALBO DUMBLDORO!
— НИКОГДА… НЕ ОСКОРБЛЯЙ… ПРИ МНЕ… АЛЬБУСА ДАМБЛДОРА!
Skėtis sušvilpė oru ir nukrypo į Dudlį — blykstelėjo violetinė šviesa, kažkas sutraškėjo tarsi fejerverkas, pasigirdo šaižus spiegimas ir Dudlis, kaukdamas iš skausmo, pasiuto strikinėti susiėmęs storą užpakalį. Kai nuo jų nusigręžė, Haris pamatė, kad pro skylę jo kelnėse stirkso susiraičiusi kiaulės uodegėlė.
Зонтик со свистом опустился и своим острием указал на Дадли. Потом вспыхнул фиолетовый свет, и раздался такой звук, словно взорвалась петарда, затем послышался пронзительный визг, а в следующую секунду Дадли, обхватив обеими руками свой жирный зад, затанцевал на месте, вереща от боли. Когда он повернулся к Гарри спиной, тот заметил, что на штанах Дадли появилась дырка, а сквозь нее торчит поросячий хвостик.
Dėdė Vernonas subliuvo. Tempdamas tetą Petuniją su Dudliu į kitą kambarį, perliejo Hagridą šiurpiu žvilgsniu ir užtrenkė duris.
Дядя Вернон, с ужасом посмотрев на Хагрида, громко закричал, схватил тетю Петунью и Дадли, втолкнул их во вторую комнату и тут же с силой захлопнул за собой дверь.
Hagridas dirstelėjo į savo skėtį ir pasiglostė barzdą.
Хагрид посмотрел на свой зонтик и почесал бороду.
— Nesusivaldžiau, — liūdnai tarė, — bet nieko doro neišėjo. Norėjau paverst jį kiaule, bet, matyt, jis jau taip panašus į paršą, kad nebereikia nė kerų.
— Зря я так… совсем уж из себя вышел, — сокрушенно произнес он. — И ведь не получилось все равно. Хотел его в свинью превратить, а он, похоже, и так уже почти свинья, вот и не вышло ничего… Хвост только вырос…
Iš po savo gauruotų antakių jis dėbtelėjo į Harį.
Он нахмурил кустистые брови и боязливо покосился на Гарри.
— Būsiu dėkingas, jei Hogvartse apie tai niekam neprasitarsi. Iš teisybės, man nevalia užsiimti magija. Tik truputį leido, kad galėčiau visur sekt paskui tave ir pristatyt tuos laiškus, — dėl to ir knietėjo gaut šitą darbelį.
— Просьба у меня к тебе: чтоб никто в Хогвартсе об этом не узнал. Я… э-э… нельзя мне чудеса творить, если по правде. Только немного разрешили, чтобы за тобой мог съездить и письмо тебе передать. Мне еще и поэтому такая работа по душе пришлась… ну и из-за тебя, конечно.
— Kodėl jums nevalia užsiimti magija? — paklausė Haris.
— А почему вам нельзя творить чудеса? — поинтересовался Гарри.
— Matai, aš... aš pats mokiausi Hogvartse, bet... mane išmetė, jei nori žinoti. Trečioj klasėj. Sulaužė mano burtų lazdelę, ir panašiai. Bet Dumbldoras leido man likti sargu. Didis žmogus tas Dumbldoras.
— Ну… Я же сам когда-то в школе учился, и меня… э-э… если по правде, выгнали. На третьем курсе я был. Волшебную палочку мою… эта… пополам сломали, и все такое. А Дамблдор мне разрешил остаться и работу в школе дал. Великий он человек, Дамблдор.
— Kodėl tave išmetė?
— А почему вас исключили?
— Jau vėlu, o rytoj mūsų laukia daugybė darbo, — garsiai pasakė Hagridas. — Reiks nusigaut į miestą visų tų knygų ir kitko.
— Поздно уже, а у нас делов завтра куча, — уклончиво ответил Хагрид. — В город нам завтра надо, книги тебе купить, и все такое. И эта… давай на «ты», нечего нам с тобой «выкать», мы ж друзья.
Jis nusivilko juodąjį apsiaustą ir pamėtėjo Hariui.
Он стащил с себя толстую черную куртку и бросил ее к ногам Гарри.
— Užsiklok. Neišsigąsk, jei pradės judėti, man rodos, vienoje kišenėje užsiliko keletas miegapelių.
— Под ней теплее будет. А если она… э-э… шевелиться начнет, ты внимания не обращай — я там в одном кармане пару мышей забыл. А в каком — не помню…
Библиотека находится в тестовом режиме!
Поддержите работу над библиотекой: СБЕР +79672161051 (сообщение "на библиотеку") или подпиской на бусти: https://boosty.to/lingvokit
